Наверное, почти каждый, рожденный в СССР, читал хоть одну детскую книжку, посвященную подпольно-революционной работе в царской России. 
В процессе обдумывания этой работы я перечитала те, которые вспомнились на заданную тему официально одобренного авантюризма, а именно:
"Динка" В. Осеевой, "Мишкино детство" М. Горбовцева, "В те годы" Е. Верейской, "Школа" А. Гайдара, рассказы о Ленине В. Бонч-Бруевича, "Белеет парус одинокий" В. Катаева, "Когда деды были внуками" Н. Сапроновой, "Далекая юность" П. Куракина. 
 Безусловно, есть и другие, но для анализа - текстов уже хватает, а надежды найти жемчужину среди посредственных произведений на эту тему, увы, почти нет.
Что я вынесла из перечитанного? 
В детской книжке, полностью или частично посвященной подпольной работе, обязательно должны быть:
- значимые взрослые-революционеры, посвятившие жизнь подпольной работе, 
- описание собственно революционной деятельности; 
 - значимые взрослые-антиреволюционеры, не желающие борьбы, даже если жизнь их нелегка;
- взрослые-враги (полицейские и предатели); 
- дети, узнавшие о тайной жизни подпольщиков и начавшие активно помогать им; при удачном раскладе под конец книжки становятся большевиками.
Есть мнение, что начало революционной деятельности в России положили декабристы. Они сами знаете кого разбудили, ну, а потом "...Герцен развернул революционную агитацию. Ее подхватили, расширили, укрепили, закалили революционеры-разночинцы, начиная с Чернышевского и кончая героями «Народной воли». Шире стал круг борцов" (В. Ленин, "Памяти Герцена").
"Борцы" организовывали в университетах, в шахтах, в школах рабочие кружки. 
Кому это было нужно, зачем? Книжные аргументы из серии "чтобы всем, всем было бы уже хорошо жить на свете" ("Динка"), примитивные даже для детей младшего школьного возраста, как ни странно, встречались у реальных революционеров. 
«Грустно, тяжко мне стало, что… погибает мой любимый народ, и вот я решил уничтожить царя-злодея и самому умереть за свой любезный народ. Удастся мне мой замысел — я умру с мыслью, что смертью своею принес пользу дорогому моему другу — русскому мужику. А не удастся, так всё же я верую, что найдутся люди, которые пойдут по моему пути. Мне не удалось — им удастся. Для них смерть моя будет примером и вдохновит их…» (Д.  Каракозов, прокламация «Друзьям-рабочим!»)
"В ней кипела громадная любовь к застенчивым, оплеванным мужикам, ко всем поруганным и униженным» (о М. Спиридоновой)
Разумеется, были и есть во все времена люди, готовые пожертвовать собой ради возможного улучшения жизни на планете. Как правило, это люди совсем молодые и фанатики по сути своей - вроде Яна Палаха. Людей, готовых на все именно ради идеи - не может быть много, говорим мы, воспитанники безыдейного времени. Однако за пятьдесят лет - с выстрела Каракозова в 1866 году и до революции 1917 года - в России выросли десятки тысяч идейных борцов, "революция становилась модой" (В. Чернов, эсер), и это несмотря на странные, если не сказать большего, тезисы:
"Революционер - человек обреченный; у него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни имени. Он отказался от мирской науки, предоставляя её будущим поколениям. Он знает <...> только науку разрушения, для этого изучает <...> механику, химию, пожалуй медицину. Он презирает общественное мнение, презирает и ненавидит… нынешнюю общественную нравственность». (С. Нечаев, «Катехизис революционера“).
 Были, конечно, и те, для кого всё происходящее было игрой - может быть, всё до самой казни, как некий молодой американец, который поджег себя якобы против войны во Вьетнаме, но после признался, что было просто любопытно: «I wanted to see what it was like.» ("Я хотел посмотреть, как это будет").
Г. Лебон в своей «Психологии социализма» поделил русских революционеров на три группы, вкратце это выглядит так: 1) случайные люди, примкнувшие на короткий срок под влиянием обстоятельств; психически нормальные, они при первой возможности возвращались к обычной жизни (Т. Меркульева, Л. Тихомиров); 2) идеологически мотивированные, амбициозные, творческие агитаторы "с чистыми руками" (К. Радек, Л. Троцкий); 3)  латентные психопаты, готовые к насилию и мечтающие о нем (С. Халтурин, Р. Землячка). Если рассматривать героев книжек, то к первой категории можно отнести отца ("Мишкино детство"), ко второй учителя Галку ("Школа"), к третьей Костю ("Динка"). 
Что же до революционеров - властителей юных умов в наших книгах - то это чаще родственники-мужчины - отцы ("Динка", "Школа", "Таня-революционерка"), деды ("Киросенька"), старшие братья ("Белеет парус одинокий"), дяди ("Динка"). Реже, но и матери могут активно участвовать в борьбе ("Динка", "Фонарик"). Друзья очевидно играют такую роль прежде всего для подростков ("Школа"), хотя влиянию старших приятелей могут быть подвержены и мальчики из хороших семей ("Белеет парус одинокий"). 
Из книжки в книжку кочует образ сельского учителя - непременно чахоточного, но умного и передового, который вполне может стать тем самым значимым взрослым, изменившим жизнь своих доверчивых подопечных: "Ремесленного учителя, или, как его у нас звали, Галку, ребятишки любили. Приехал он в город в начале войны. У него и лицо не такое, и походка смешная, и сам он добрый, а к тому же худой и всегда кашляет Его, брат, за политику арестовали"("Школа"), "Он, говорят, какой-то подложный, жил, говорят, по неправильным документам" ("Мишкино детство"), "Учитель начал просто, будто урок объяснял, рассказывать, как получается, что одни люди забирают над другими власть и силу, и как бывает, что те сбрасывают эту власть, одолевают силу. Позже, много лет спустя, проходя трудную школу революционной борьбы, Савелий Сапронов не раз вспоминал эту беседу, как первый революционный урок" ("Когда деды были внуками"). Учитель помимо выполнения своих прямых обязанностей может быстро внести ясность по любому вопросу: "Какие у тебя соседи? Монахи, выездновские лабазники, купцы, божьи странники, базарные мясники да мелкие обыватели. Ведь в том-то и беда, что среди соседей твоих редко-редко стоящего человека найдешь. Мы всю эту ораву и не агитируем даже" (А. Гайдар, "Школа").

Социальное происхождение революционеров разное: в "Динке" и рассказе "Киросенька" Е. Верейской это дворяне, в "Мишкином детстве" и "Когда деды были внуками" - крестьяне ("Как большинство деревень того времени, Савкина родная деревня была бедная-пребедная. На всю деревню было всего две пары сапог, хозяева их надевали только в праздники. В этих сапогах женились все парни деревни, возвращая их хозяевам сразу же по приезде из церкви. Постоянной обувью были лапти да веревочные чуни), в "Школе"- мещане, в "Белеет парус одинокий" - интеллигенция, рабочие и рыбаки. Так было и среди реальных революционеров - дворяне просто (Ульянов, Каракозов) и непросто (Перовская), уроженцы местечек, закончившие фельдшерские и акушерские курсы (Фрумкина, Гершуни), рабочие (Халтурин) и крестьяне (Желябов).
Работы у взрослых-революционеров полно - например, создание подпольных типографий для печати листовок, "прокламаций" (забавное слово, ныне устаревшее: "И при нем ничего, и в квартире ничего. Взяли без всяких улик. Это большая удача, но где прокламации?" - "Динка"): "Место для типографии было выбрано в нескольких километрах от поселка, на берегу тихой речки Шограш; в ее обрывистом береге была вырыта землянка. Вход в нее скрывали кусты буйно разросшегося ивняка. Чтобы войти в землянку, нужно было подъехать к обрыву на лодке и лезть по веревочной лестнице. Землянка была сделана так, что в ней можно было жить и зимой. Труба от печи-«буржуйки», выведенная к самой воде, была незаметна глазу. Здесь, в землянке, стояли нары, стол, несколько табуреток; в углу стоял собранный типографский станок. А в нише, закрытой досками, хранилось святая святых — то, что с огромным трудом удалось привезти Чухалину из Москвы, — оружие…" (П. Куракин, "Далекая юность"); "Бывали дни, когда Костя и Николай выходили из типографии с воспаленными от усталости глазами, но работа никогда не останавливалась" (В. Осеева, "Динка"). 
распространение листовок и подпольной литературы: "товарищи на днях сказывали, на соседней шахте кузнец домой едет: его место и займу. Кстати, листовочки там, говорят, раскидывать народу не хватает: вот мы с тобой этим и займемся" ("Когда деды были внуками"),
организация партийных собраний "Товарищи заботились о том, чтобы вечера на элеваторе считались «модными». Они приглашали известных артистов и кое-кого из местной знати. Среди этих чужих и напыщенных лиц мелькали светлые лица товарищей. Многие из них готовились к переправке за границу" ("Динка"),
связь с политзаключенными и попытки побега: "Убег мой дядя Коля!.. Кони как птицы! Так подхватили и понесли!" ("Динка").
В общем, такая увлекательная игра - прятать, убегать, выслеживать - игра, в которую почему-то играют взрослые.  
Однако одно из различий взрослых от детей - что сто лет назад, что сейчас - это необходимость у взрослых регулярно выполнять какую-то работу для содержания себя и своей семьи. Но если неустанно трудиться на благо революции, то об основной работе можно забыть - во-первых, некогда работать будет, во-вторых, заподозрят кое-что и с работы выгонят. И на что тогда жить? 
Довольно подробно, хотя и неправдоподобно, рассматривается этот вопрос в автобиографической энциклопедии семейной жизни революционера "Динка". Отец Динки давно исчез из семьи - он  пишет "редкие подробные послания", в которых он "расспрашивал о детях, о ней, Марине, рассказывал о своей жизни, о встречах с новыми и старыми товарищами". Товарищи не забывают - они содержат семью революционера, состоящую из восьми человек, обеспечивают летний отдых, прислугу, усыновление мальчика Леньки ("Я буду ему только матерью, а деньги нам дадут наши товарищи") и покупку дачи (она же явочная квартира) -  "Мне дано поручение купить в лесной глуши под Киевом уютный, тихий хуторок с какой-нибудь хаткой на курьих ножках и перевезти туда на летние каникулы семью Александра Дмитриевича Арсеньева… денег на эту покупку мне ссудили в достаточном количестве".
Большая материальная поддержка исходит от брата жены революционера, который служит лесничим у графа: "Пока я жив, никто с голоду не пропадет!". Тут уместно вспомнить о двойной морали, которая неразлучна с борцами за мир - что реальными, что книжными. Конечно, "буржуины", "барчуки", "помещики-и-капиталисты" - это зло, которому нет места в светлом приготовляемом будущем (то, что, как мы помним, немалая часть революционеров была по происхождению именно буржуинами - это, конечно, ересь; как говорит дворянка Динка, "барышня у нас - слово ругательное"). Но и от них может быть польза. Осеевские революционеры признают "хорошим человеком" директора сахарного завода и не возражают против его сватовства к одной из революционерок, снисходительно относятся к "его сиятельству графу", у которого экспроприируются лошади для организации побегов ну и прочие мелкие радости жизни ("зимой у Марины перед кроватью лежит рыжая шкура убитого медведя, а у детей не переводятся меховые варежки и беличьи телогрейки") и охотно пользуются подарком - флигелем дачи -богатых соседей, семьи лояльного инженера Крачковского. Что будет в светлом будущем с этими "и не друг и не враг, а так"? Сахарный завод, конечно, отберут, но директора, наверное, оставят управляющим - раз человек хороший. Графу разрешат сбежать за границу. Ну, а толерантная к опальной семье мадам Крачковская, боюсь, вспомнит свое совершенно справедливое высказывание: «Россия - бедная и отсталая страна, в этом, конечно, можно обвинить самодержавие, но менять существующий строй путем революции — это значит пролить много крови».
В целом признается, что отсутствие кормильца в семье - это определенная сложность ("Они живут без отца, Марина изнемогает от усталости, от вечного безденежья"). Помимо прочего, еще нужно дополнительно помогать товарищам: "Марине нужны были деньги. Каждые две неделя товарищи готовили передачи для заключенных. Марина тоже вносила свою долю" ("Динка"), хотя мне остается непонятным этот круговорот взаимопомощи, да и не обойтись товарищам такими суммами.  Типографии, динамит - сплошные затраты. А. Ульянов, чтобы купить взрывчатку, продал свою золотую медаль за научную работу по зоологии беспозвоночных, но на все бомбы медалей-то не напасешься. А еще одним из непременных атрибутов революционной жизни была - рано или поздно - эмиграция за границу, лучше в Швейцарию: "Женева особенно хороша общей культурностью и чрезвычайными удобствами жизни» (из письма В. Ленина М. Ульяновой 22.04.1914)

Ну или хотя бы в Финляндию: "- Ему надо уехать из Питера! - твердили товарищи. Мы стали настаивать, чтобы Владимир Ильич уехал на время из Петербурга. И он вскоре перебрался в Финляндию, в местечко Куоккала, где для него была приготовлена квартира на вилле «Ваза». Здесь он писал статьи и брошюры. Отсюда, пренебрегая опасностью, приезжал в Петербург, выступал на рабочих собраниях" (В. Бонч-Бруевич, "Ленин в опасности").
Если революционер не такого полета, чтобы получать товарищескую поддержку, то удар принимают женщины и дети. Например, подросток-рыбак остается без лодки, единственного источника дохода ("Шаланда пропала, – сумрачно сказал Гаврик, почесав макушку. – Как же вы будете без шаланды? - Не дрейфь. Не пропадем как-нибудь" - В. Катаев, "Белеет парус одинокий").
Отец Мишки в "Мишкином детстве", георгиевский кавалер японской войны, о котором сам Мишка говорит: "лучше отца нет. Он только задумчивый и нерасторопный" - дважды подставляет семью под финансовый удар. Сначала разрешает односельчанам воровать лес, который он вообще-то должен был охранять, за что лишается места и чтобы семья могла жить, старший сын, тринадцатилетний подросток, даровитый художник, "нанялся в батраки к богатому ковенковскому мужику и взял у него под расписку пятьдесят рублей — весь заработок за два года вперед". Второй раз отец идет за справедливостью, когда помещик требует выкуп за крестьянских лошадей. "Задумчивый и нерасторопный", когда дело касается работы по хозяйству ("Вернуться с мукой он должен был к обеду, а вернулся совсем в сумерках"), тут он выступает главарем - и попадает в бессрочную ссылку. Теперь в батраки идет и второй сын, а мать, причитая "загубил, несчастный, и мою и свою головушку", вскоре умирает, оставляя третьего сына Мишку сиротой.
В рассказе Верейской "Таня-революционерка" девочка сочувствует подруге, которой после ареста отца-подпольщика будет несладко: "А я всё об Симе думаю… Как же они будут теперь? Мама у Симы больная, не работает. Живут в общежитии, в бараке. Ещё выгонит хозяин". Опасения ее подтверждаются: "Сима идёт бледная, глаза заплаканы. - Боюсь, прогонит батюшка… Да и мама хворает… Мне бы на работу куда… Не возьмут!"
Помимо финансовых сложностей есть и другие. "Знаешь, Минька и Трошка думают, что у меня совсем нет папы… Я знаю, они так и думают" - неудивительно, если неуловимого революционера Арсеньева девочка Динка не видела и "молодой смеющийся железнодорожный папа" ей только снится. Хуже, что и маме и другим родственникам тоже не до нее - слишком много революционной работы: "Меня давно никто не ругает. Всем некогда".
За помощь взрослым дети могут подвергаться физическому и психическому воздействию (Гришутка в рассказе Е. Верейской "Ласточка", Гаврик в "Белеет парус одинокий").
Хорошо, когда люди понимают, ради чего они и их дети терпят лишения: "Мне наплевать, что у меня нет денег! Я буду кормить своих детей мучной похлебкой и не заплачу! Я всегда смотрю вперед, я такое хорошее вижу!" ("Динка"). 
Но мать Динки (в жизни - революционерка Ариадна Осеева) оказывается в меньшинстве на фоне других жен и матерей революционеров.
Мать в повести А. Гайдара "Школа" прячет маузер сына (звучит-то как!), чтобы сдать в полицию - что и становится последней каплей для побега школяра Бориса из дома. Мать в рассказе Е. Верейской "Княжеская квартира" не понимает стремлений маленького Пети и ни за что не хочет уйти работать на завод, ведь работа домашней прислугой обеспечивает ей и сыну сытую жизнь и остается мальчику только мечтать: "Вот кончит городское училище, сам уйдет на завод!.. Правда, Коля никогда не ест того, что Петя на княжеской кухне, и одет Коля хуже. И комната у них сырая, полутемная, в подвале. И за отца он в вечной тревоге - сколько товарищей отца уже в ссылку ушло! А все-таки как Петька завидует товарищу!" Аполитичность матери объясняется ее малограмотностью. 
Прислуга и по совместительству няня Динки Лина держит стойкий нейтралитет в среде революционеров. К "ответственной работе" ее не допускают, так как она "каждого встречного и поперечного будет принимать за сыщика и только запутает дело". Аполитичность объясняется малограмотностью. 
В рассказе Верейской "Киросенька" мать сопротивляется мужу и свекору в их попытках включить малолетних детей в революционную борьбу: 
"- Знаю, так надо… Надо!.. А только душа у меня болит… А ну как попадёшься с этим? Сколько уж товарищей— кто в тюрьме, кто в ссылке, а кто и казнён… Я хочу, чтобы детство их было безоблачно и радостно!.. Умоляю вас, — дети ничего этого не должны знать, пока не вырастут большие!  
- Брось ты это! — перебил её папа. — Коли все мы трусить будем, не добиться нам человеческой, свободной жизни. Так и подохнем рабами.. <....> революционное движение нарастает с каждым днём! И дети должны быть ко всему подготовлены!". Антиборцовость матери объясняется ее больным сердцем. 
В "Мишкином детстве" мать выгоняет из своей избы "политическое собрание", пытается запретить мужу участвовать в акции бунтовщиков, а за подозрение в бунтовщицких настроениях сыну и вовсе не поздоровится: "...выволокла из-за стола, зажала голову между ног и долго шлепала ладонью по худому Мишкиному тельцу, приговаривая: - Не бери чужого… Не водись с Митьками да Афоньками… Не отвечай на людское добро злом…". Но почему-то этой матери, у которой "на указательном пальце правой руки нитки выели ложбину почти до крови", которая после пожара "денег взяла взаймы под отработку у Ермила и Моргуна и до прихода Ивана Яшкина построила избу и даже плетеный сарай", "будь бы лето, она бы всех богатеев обегала и обязательно что-нибудь заработала", дающей Мишке совершенно отсталые советы: "Поцеловал бы барыне ручку, а она, глядишь, дала бы тебе рубль. А не дала — тоже не полинял бы… Знай, что ласковое телятко сосет две матки. Гордецам бог счастья не дает", авторпосвящает свою книгу - и не пытается ни оправдать, ни переосмыслить ее поведение.  
Мать в "Далекой юности" П. Куракина тоже пытается удержать сына от резких движений: " А уж ты, Яша, слушайся старших, мастера Корнея Фаддеевича слушайся. Он в большом почете у начальства; он и тебя в люди выведет. Смотри, как живет человек. Ему начальство и дом с сараем дало, и корова есть, и поросенок, и куры у него — видал? Вот хорошим-то людям и бог помогает, все у них есть…"
Итак, из женщин революционную мать Динки поддерживает только карикатурная студентка Киросенька в исполнении Е. Верейской: "О какой безоблачности может быть речь?! - воскликнула Киросенька. - Сейчас, когда вся страна кипит?! Нельзя больше держать детей под стеклянным колпаком, Нина Дмитриевна! Нельзя! Они же уже большие! Они всё видят, всё слышат… Они же знают, что в городе не хватает хлеба. Слышат о забастовках, о восстаниях, о зверствах полиции!"  
Если матери, няни и прочие доброжелательные, но недалекие взрослые хоть и не понимают высоких устремлений, но в целом являются персонажами положительными, то антагонистами революционеров являются предатели (они же "шпики", они же "провокаторы"), из неясных соображений (деньги? природная подлость?) пытающиеся погубить революционеров - и жандармы.
Ну, шпики - это совсем распоследние люди: "Отец недавно в моём присутствии говорил одному товарищу: «Ты не смеешь никого обвинять в предательстве, не проверив. Это слишком страшное обвинение» ("Фонарик", Е. Верейская).С ними разговор короткий: "Да я сам раздавлю эту гадину, как червяка!" ("Динка"). Плохо, что они повсюду: "У Александринского театра мы заметили подозрительных прохожих; они разгуливали с беззаботным видом. Нетрудно было догадаться, что это шпики. Вокруг сновали шпики, они нахально заглядывали нам в лица. Надо было серьёзно заняться уничтожением «хвоста», чтобы не привести шпиков домой" (В. Бонч-Бруевич, "Ленину грозит опасность") - действительно, в 1913 году, например, ежедневно в обеих столицах на службу выходило от 50 до 100 агентов наружного наблюдения. К потенциальным "предателям" можно отнести родственника-мужчину, который по всем параметрам должен был относиться к революционерам (сормовский рабочий, человек простой): "Дядя нахмурился: - Я про твоего отца не хочу плохо сказать, однако толку в его поступках мало что-то вижу. Так, баламутный был человек, неспокойный. Он и меня-то чуть было не запутал. Меня контора в мастера только наметила, и вдруг такое дело сообщают мне: вот, мол, какой к вам родственник приезжал. Насилу замял дело" (А. Гайдар, "Школа"). Объясняется тем, что дядя - "выжига".
Полицейским (они же "жандармы") обычно достаются комедийные роли, позже перешедшие по наследству к фашистам, ну, до Штирлица, конечно: "Чтобы собрать лучших людей в партию, создать её, Владимир Ильич и в ссылке много работал. Он писал об этом статьи. Статьи надо было переправлять товарищам, которые находились на воле и могли их напечатать в нелегальной газете. Но как? — вот был мучительный вопрос. Долго думал Владимир Ильич, как провести полицию и жандармов, и наконец придумал. Он решил зашить статьи между подмётками валенок и отправить их старой революционерке Лидии Михайловне Книпович, которая жила в Астрахани под надзором полиции" (В. Бонч-Бруевич, "Валенки"), "Надзиратель говорит: "Что вы делаете? Вы чернильницу кушаете!" Ленин говорит: "Вы, кажется, ослепли. Это не чернильница, а хлеб. И вот я его кушаю". Надзиратель посмотрел: действительно хлеб. Думает: "Наверно, у меня испортилось зрение. Мне показалось, что он чернильницу кушает" (М. Зощенко, "Иногда можно кушать чернильницы").
"Зверства" жандармов, о которых хотела всем детям рассказать революционерка Киросенька, для нас, конечно, несколько меркнут в свете достижений пенитенциарной системы последующих десятилетий, но нельзя не согласиться - смертная казнь в начале XX века в России применялась достаточно часто (максимум в 1908 году - 1340 повешений), если сравнивать с предыдущими годами (не более 25 смертных приговоров в год), однако и количество терактов резко возросло ("По официальной статистике, с января 1908 года по середину мая 1910 года произошло 19957 террористических актов... Общее число убитых и раненых в результате террористических актов только в 1901—1911 годах - около 17 000 человек" (Гейфман А. "Революционный террор в России"). 

Жандармы не зря беспокоятся - бунтовщиков все больше и больше. 
Взрослые революционеры как агенты финансовых пирамид - должны были вербовать новых адептов. 
"Правительство как желтая лихорадка или чума сотни лет опустошало нашу скорчившуюся страну. При виде этого чудовищного людоедства, глумления над совестью чье сердце не дрожало лютой злобой против этой шайки убийц, законом и глупостью человеческой укрепленных?» (П. Ивановская-Волошенко).
Как заметила террористка В. Фигнер, "чем слабее была нервная система революционера, тем больше его восхищал террор". 
При умелом руководстве люди со "слабой нервной системой", чрезмерно эмоциональные и даже экзальтированные (а то и с откровенными психиатрическими проблемами - Т. Леонтьева, Д. Бриллиант) начинали восхищаться террором. Среди них были и дети. На примере наших книжек рассмотрим способы вовлечения детей в орбиту.
Пропаганда культурой.
Й. Геббельс говорил: "Дайте мне средства массовой информации, и я из любого народа сделаю стадо свиней". Родители Динки широко используют средства масс-культуры. Если песня - то "В бой роковой мы вступили с врагами", если книга, то душераздирающие стихи вроде "Есть на свете много бедных и сирот…" или "Хижина дяди Тома". Надрывность выбранной литературы объясняется так: "Они должны знать, что в жизни бывает много горя и несправедливостей. И если они плачут, так что хорошие слезы. Значит, они понимают, жалеют, они будут бороться против этих несправедливостей. Я же воспитываю их на этих книгах!" Единственный не поддавшийся агитации человек, малограмотная кухарка, утешая очередную жертву воспитательных книг, точно понимает ситуацию: "Таскают в дом всякую баламутку, а ребенок отвечай" ("Динка").
Борису (литературное воплощение А. Гайдара) в "Школе" открывает глаза библиотека отца: "Несколько дней подряд я был занят чтением <...> другая книга — рассказы Степняка-Кравчинского — была мне понятна, я прочел ее до конца и перечел снова. В тех рассказах все было наоборот. Там героями были те, которых ловила полиция, а полицейские сыщики, вместо того чтобы возбуждать обычное сочувствие, вызывали только презрение и негодование. Речь в этих книгах шла о революционерах. У революционеров были свои тайные организации, типографии. Они готовили восстания против помещиков, купцов и генералов. Полиция боролась с ними, ловила их. Тогда революционеры шли в тюрьмы и на казни, а оставшиеся в живых продолжали их дело. Меня захватила эта книга, потому что до сих пор я не знал ничего про революционеров". Да, у Степняка есть что почитать: "В политике мы революционеры не только до прямого народного восстания, но до военных заговоров, до ночных вторжений во дворец, до бомб и динамита" ("Чего нам нужно и начало конца").
Антирелигиозная пропаганда - как дополнительный фактор успеха. 
Если уж отрекаться от старого мира, то и от религии:" В этом же году произошло в Савкиной жизни и еще одно знаменательное событие: вторая и последняя его ссора с богом. Размолвка Савки с богом четыре года назад не была еще разрывом их взаимоотношений. То был лишь протест слабого человека против обиды сильного, но недоброго бога" ("Когда деды были внуками"). В "Динке" девятилетняя девочка снимает икону и вместо нее вешает портрет Чернышевского, в "Мишкином детстве" поп - просто враг всего живого: "А попу, как перед пасхой будет ездить по Вареновке с молитвой, обязательно подсуну в воз дохлую курицу либо кошку…"
Пропаганда убеждением.
Отец Динки, уезжая в безопасную Швейцарию, расписывает нервной и болезненной старшей дочери яркими красками судьбу террористки-смертницы: "Если бы она была старше, отец взял бы ее с собой, он не побоялся бы дать ей любое поручение, он хорошо знает свою дочку… Он рассказывал ей, что среди политических заключенных в тюрьме и на каторге много девушек…о Софье Перовской... Если бы <...> ей удалось выполнить поручение, то она успокоилась бы, она бы написала отцу: «Папа, в одном большом общем деле есть и моя капелька». Вспоминается наивное сожаление тыловика о соседском мальчике-сироте, по возрасту не подходившему для фронта: "И стать бы ему непременно героем Отечественной войны, да вот только война-то кончилась" (М. Пришвин, "Кладовая солнца"). Женский терроризм вообще очень ценился настоящими революционерами, поскольку полиция не обыскивала женщин так, как мужчин, и можно было, например, пронести в кабинет жертвы тринадцать фунтов (шесть килограмм) динамита, как сделала некая Е. Рогозинникова. За это можно простить сомнительные высказывания вроде "Мы затеяли большое дело. Быть может, двум поколениям придётся лечь на нём, но сделать его надо" (С. Перовская). Опять же - стихи напишут, песни посвятят: "В дыханье ветра слабого/Над надписью неброской/На улице Желябова/На улице Перовской" (А. Городницкий). 
"Вырастешь настоящим революционером" - высшая похвала от значимого взрослого, за это ничего не жалко.
"А папа поставил кувшин обратно на окно, подошёл ко мне, взял меня молча на руки, поднял, прижал к себе и понёс по комнате. Сам молчит, только меня всё крепче к сердцу прижимает. Остановился, да и говорит тихо так: 
- Ну и дочка у меня! Настоящая из тебя революционерка выйдет"; 
"— Я, когда вырасту, буду революционером и прогоню царя! — воскликнул как-то Вова.
— И я! И я! — подхватила Лёля. Дедушка улыбнулся" (Е. Верейская, "В те годы").
Запугивание и контроль.
Маленький ребенок больше всего на свете боится, что мама не простит, не будет любить. Динкина мама не скрывает: есть то, что она не простит - это неготовность следовать заданным курсом. Тогда... ух, тогда никому не поздоровится: "...холодный взгляд голубых глаз останавливается на старшей дочери вопросительно и гневно", "...лицо у Марины побледнело и стало таким твердым, холодным, как будто оно высечено из камня и никогда на нем не было теплой человеческой улыбки… Это было самое худшее, чего больше всего на свете боялись девочки", "... мама сшила бы мешочек, положила туда хлеб и сказала бы Динке: «Иди себе, девочка, куда знаешь, мне не нужна такая дочка».

Во второй части "Динки" старшая из сестер выходит замуж и исчезает из поля зрения родителей-революционеров. Но, конечно, такая оплошность - это ненадолго. Летят письма, подключаются товарищи - и вскоре мать с удовлетворением рассказывает, что муж дочери не прошел проверку," ...жизнь Алины налаживается, она ушла от недостойного человека. Она работает, и я думаю, что мы с папой не ошиблись в ней!" Как "работает" - ясно: это "очень ответственная подпольная работа".
Тайны и приключения, которые любят многие дети.
Найдется ключ и для мальчиков и для девочек.
Сестра Динки выслеживает сыщика, для чего ходит ночью вокруг дачного домика (ну и что, что нормальные дети ночью спят? ну и что, что девочка и так наблюдается у врача по нервным болезням? ну и что, что сыщик - мужчина, что он может плохого сделать девочке-подростку?). 
Сидел Борис за партой в реальном училище да на плоту в пруду плавал - а вот тебе маузер, лихой конь да настоящая мужская дружба: "Голова у меня горячая от радости. Все, что было раньше, — это пустяки, а настоящее в жизни только начинается, оттого и весело" (А. Гайдар, "Школа").

Предложение, от которого очень трудно отказаться.
Д. Уайт в своей "Краткой истории русской революции" полагает: «...Саша стал революционером из-за чувства лояльности своим друзьям, а Ленин стал революционером из-за своей лояльности брату. После смерти Саши Ленин пытался во всем следовать своему брату как примеру" («Владимир Ильич обыкновенно все делал «как Саша», как он говорил. Бывало, кашу подадут на стол, его первого нарочно спрашивают: «Володя, как кашу хочешь: с молоком или с маслом?» Он всегда отвечал: «Как Саша» ").

Гаврика ("Белеет парус одинокий") вовлекает старший брат. Как большому, он дает ему поручения: " Иногда Терентий посылал его отнести какой-нибудь сверток по адресу, который непременно надо было выучить наизусть и ни в коем случае не записывать на бумажку. Гаврику очень нравились эту поручения, несомненно имевшие какую-то связь с теми делами, которыми постоянно был занят Терентий. <...> Очень часто человек, получая сверток, давал целый гривенник «на конку». Ух, как жутко и весело было идти по такому поручению!". В свою очередь Гаврик вовлекает своего друга Петю: "...он, охваченный до самого дна души азартом опасности, гораздо более могущественным, чем азарт игры, ни за что не согласился бы оставить товарища одного. К тому же он не мог отказаться от славы Гаврика. Одна мысль, что он будет лишен права рассказывать потом о своих похождениях, сразу заставила его пренебречь всеми опасностями". Мальчик из хорошей семьи решает узнать, каково живется другу из бедной и вступает в его игру. Тут главное не заиграться, а то ведь мальчик может быть и "в полосатой пижаме".  
Зараженные необъясненной и необъяснимой страстью к борьбе дети немного подрастают - и вот уже они могут не только отнести сверток или подсунуть прокламацию, а и заняться настоящим делом. Террором, например. 
Собственно, убивать правильно воспитанный ребенок и так готов. Предлагаем диалог двух детей после убийства одним из них "провокатора":
"- Он бы, может, и Костю, и твоего дядю Колю выдал… Таких всегда убивать нужно! — деловито сказала Динка".
 - Конечно, не человек он, а предатель, это ты правильно сказала. Теперь я и думать об нем не буду!" ("Динка").
Если убил "не человека" не ты, а кто-то другой - то хотя бы порадоваться можно:
"- На кусочки разорвало… Пристава… С Александровского участка… 
- Это того самого, который деда бил кулаком по морде! – быстро, горячо зашептал он. – А пускай не дает волю своим рукам" ("Белеет парус одинокий").
На этом фоне любые другие уголовно наказуемые деяния - например, украсть у попутчика чемодан, чтобы не попасться жандармам - просто приятные мелочи жизни: «Эта попутчица лишила меня последней рубашки, но открыла мне глаза» ("Динка"). 
 Конечно, при правильном отношении к своим жертвам да при полной поддержке коллектива преднамеренное убийство - дело не такое уж и сложное.  "Это все пустяки, это совсем не важно, убил ты NN или нет. Ты умный, но ты точно в свои шахматы играешь: взять одну фигуру, взять другую, тогда и выиграно. Здесь важно, Вернер, что мы сами готовы умереть. Понимаешь? Ведь эти господа что думают? Что нет ничего страшнее смерти. Сами выдумали смерть, сами ее боятся и нас пугают. Мне бы даже так хотелось: выйти одной перед целым полком солдат и начать стрелять в них из браунинга. Пусть я одна, а их тысячи, и я никого не убью. Это-то и важно, что их тысячи. Когда тысячи убивают одного, то, значит, победил этот один" ("Рассказ о семи повешенных", Л. Андреев)
Ну а вдруг запужаешься? Товарищи и это предусмотрели и вначале организуют проверку: "Последнее, что навсегда, казалось, уничтожило в нем желание жить, – было убийство провокатора, совершенное им по поручению организации" ("Рассказ о семи повешенных"). Ничего странного - в преступной империи Корлеоне новый человек должен был доказать свою искренность, его тоже подвергали проверке: "Года не минуло, как в его послужном списке стало значиться «мокрое дело». Пути назад были отрезаны навсегда" ("Крестный отец", М. Пьюзо).
К тому же мы помним, жертва - он же не человек. Не стоит сожаления. Теоретик марксизма И. Павлов в 1907 году пишет брошюру "Очистка человечества", где прямо сообщает, что человечество делится на этические расы и есть раса, подлежащая уничтожению (чиновники, полицейские, капиталисты, эксплуататоры). Уничтожать всех представителей расы включая детей должны "лучшие альтруисты" - террористы. 

"Мир не существовал для меня. Фотография Трепова была для меня символом всех несчастий России, а его смерть — единственным средством против них» (М. Школьник)
"Цель, твёрдое, непреклонное желание осуществить эту цель - убийство Плеве, истинного диктатора, замучившего Россию» (М. Спиридонова)
Если же что-то пойдет не так, то, как говорится, то "лес рубят - щепки летят": «Печально, конечно, что погиб посторонний человек. Но что значит смерть одного человека в наше время? Я выполнила свой долг!» (Т. Леонтьева после убийства человека, внешне похожего на министра П. Дурново).
И вот - идейный убийца за счастье готов. "Я ушел воевать за «светлое царство социализма». Царство это было где-то далеко; чтобы достичь его, надо было пройти много трудных дорог и сломать много тяжелых препятствий. Белые были главной преградой на этом пути, и, уходя в армию, я еще не мог ненавидеть белых <...> А теперь было уже не так. Теперь атмосфера разбушевавшейся ненависти, рассказы о прошлом, которого я не знал, неотплаченные обиды, накопленные веками, разожгли постепенно и меня, как горящие уголья раскаляют случайно попавший в золу железный гвоздь. И через эту глубокую чужую ненависть далекие огни «светлого царства социализма» засияли еще заманчивее и ярче" (А. Гайдар, "Школа").
Главное - чтобы они помнили, что делают святое дело, что дарят счастье всему человечеству: "Ее, молоденькую, незначительную, сделавшую так мало и совсем не героиню, подвергнут той самой почетной и прекрасной смерти, какою умирали до нее настоящие герои и мученики. Но, быть может, то особенное, что она носит в душе – безграничная любовь, безграничная готовность к подвигу, безграничное пренебрежение к себе?" (Л. Андреев, "Рассказ о семи повешенных"). 
«…служил я делу освобождения народа. Это моё единственное занятие, которому я много лет служу всем своим существом»" (А. Желябов)
"Я человек, всю жизнь работавший только для народа, во имя его". (Б. Савинков, "Воспоминания террориста").
Поэтому уголовные убийцы, конечно, совсем не то что политические, достойные  «мученического венца", которые "всю жизнь свою <...> думали только о других и никогда о себе" (Л. Андреев, "Рассказ о семи повешенных"). 

"Я, брат, не люблю, чтоб меня убивали", - говорит мальчик Жиган из "Р.В.С.", рассказа талантливейшего писателя Гайдара, ребенком ушедшего играть в революцию. Предполагаемая жертва убийц в "Рассказе о семи повешенных" тоже этого не любил и "неотвязно думал о той жестокой судьбе, какую готовили ему люди <...> бомбы рвали на клочки тело, разбрызгивали мозг по грязным кирпичным стенам, вышибали зубы из гнезд".
"Утром Голиков выпускал их по одному и стрелял в затылок. Или как он объявил одному аилу: «Если не скажете, где скрывается Соловьёв, расстреляю весь аил». И действительно, выстроил всех, и женщин, и стариков, и детей в одну линейку и всех перекосил из пулемёта. По одной версии 86 человек, по другой — 134" (из воспоминаний жителей Хакасии). Потом Гайдар вырос и в ужасе написал: "Снились люди, убитые мною в детстве". Что ж - революция, как и война - дело молодых, а с возрастом всё уже как-то не то.
 Потом многие революционеры, увидев, к чему привела их "напряженная работа", расстроятся и эмигрируют, как "бабушка русской революции" Е. Брешко-Брешковская. Кто-то скажет: "властвующее меньшинство просто подмяло вымирающее от голода и вырождающееся с заткнутым ртом большинство» и умрет в нищете, как "старая интеллигентка-радикалка с марксисткой прививкой" В. Засулич. 

Многие сгинут в 1937-м (Ж. Егорова, А. Семашко). 
Кто-то сменит подпольную типографию на "уроки по политинформации", как отец из "Старшей сестры" Л. Воронковой. 
Детей, боровшихся против жандармов, сменят дети, борющиеся против кулаков. 
Мать В. Осеевой, прототип непримиримой революционной матери Динки, по заданию партии (все тех же товарищей!) вместе с самой "Динкой" много лет будет пытаться спасать беспризорников, лишившихся родителей в гражданской войне. Интересно, думала ли Динка-Валентина Осеева, когда спасалась бегством от своих воспитанников, устроивших резню в трудовой коммуне, о том, как хотела, чтобы началась "такая сильная революция, что царь просто бегал бы по всему дворцу и не знал бы, куда деваться"?
Само время, казалось, было против того, чтобы люди жили нормальной жизнью: "- А пропади они все, вместе взятые! - с сердцем ответила та. - Все были люди как люди, а теперь поди-ка… " (А. Гайдар, "Р.В.С."). 
А ведь дети - они во все времена дети. И ребенку, с готовностью прячущему от жандармов револьвер и радующемуся убийству шпика, нужно совсем другое: "Динка забралась к отцу на колени и, прижавшись головой к его груди, слушая его рассказы, думала, что если б уже была революция и папа остался навсегда с ними".

Фрукты с древних времен входили в состав питания людей. Не будучи особо питательным продуктом, фрукты зато были - в некоторых климатических зонах - в свободном доступе, они росли сами по себе
"Раньше у людей не было огня. Они вынуждены были есть мясо и бананы сырыми, как павианы" (сказка чагга).
По идее, их должно было бы хватать на всех - но когда вмешиваются люди, природа бессильна
"Во дворе одного монастыря росло большое дерево. Плоды на дереве созрели и начали уже подгнивать, но настоятель монастыря никому не разрешал срывать их. Он был очень жадным и заботился только о себе. Тогда двое крестьян решили обмануть жадного монаха и нарвать плодов с его дерева" («Жадный монах», тайская сказка)
"В стародавние времена проживала вдова, и была у нее единственная дочка. Дочку прозывали Смородинкой, потому что она ничего, кроме смородины, в рот не брала.
Однажды она захворала: не могла больше матушка смородину ей покупать. Что бедной женщине делать, как дочку от смерти спасти? Подсмотрела она, что в монастырском саду смородины видимо-невидимо, прокралась туда и целую корзинку смородины набрала" ("Смородинка", венгерская сказка)
Человечество увеличивалось в размерах и расселялось все дальше от теплых плодородных колыбелей цивилизации; климат менялся в худшую сторону, еды на всех не хватало. Хлеба бы вдоволь - какие уж тут фрукты. Не до баловства. Но те, кому повезло чуть больше других, находили возможность 
«… и враша каменные изгородь и садом яблонями насадили» (запись 1473 года в Псковской летописи).
Научились собрать и перерабатывать фрукты - на варенье, на вино. Витамины, пищевая добавка к основной - тоже скудной и однообразной - еде. На долгую северную зиму
"Сад же заложить самому, чтобы места от дерева до дерева было по три сажени, а то и больше, яблони тогда растут большими, зерновым и овощам не мешают расти, а как разрастутся густо ветки, и под деревьями уже ничто не растет, насей тогда борщу, все же всегда урожай какой-то. А падалицу с яблонь и то, что вызрело из огурцов и дынь и иных плодов, вовремя бы собирать, что съесть самому, а что приберечь, а что и в запас оставить, или что засолить, квас поставить из яблок и груш или залить их патокой, ягодным или вишневым морсом" (Домострой, XVI век).
Века сменяли друг друга, социальное расслоение закреплялось, нищета соседствовала с невероятным богатством - но отношение к фруктам как к роскоши, к баловству - осталось
"— Сережа? Что Сережа? <...>
— Он провинился, кажется, — отвечала, улыбаясь, Аннушка.
— Как провинился?
— Персики у вас лежали в угольной; так, кажется, они потихонечку один скушали.
<...> Гувернантка, поздоровавшись, длинно и определительно стала рассказывать проступок, сделанный Сережей <...>
— Мама! Я... я... не... — сказал он, стараясь понять по ее выражению, что ожидает его за персик.
— Сережа, — сказала она, как только гувернантка вышла из комнаты, — это дурно, но ты не будешь больше делать этого?.." ("Анна Каренина, Л. Н. Толстой)
Мальчику повезло - мать была слишком занята мыслями про свои семейные вопросы и по-настоящему ("Как был наказан, говорить ни к чему. Каждый сам знает, какие наказания бывают" - Н. Носов, "Про Гену") его не наказали.  
Незадолго то этого происшествия в другом полушарии мальчику Тому в награду за долгую тяжелую работу выдается 1 (одно) яблоко ("Тетя Полли была в таком восхищении от его великого подвига, что повела его в чулан, выбрала и вручила ему лучшее яблоко" ("Приключения Тома Сойера", М. Твен).
А вот мальчику Ване из нравоучительного рассказа Л. Н. Толстого "Косточка" не повезло - купленные сливы были заранее сосчитаны и исчезновение одной из них имело последствия

Почему у богатой семьи Карениных персики были по счету и не предназначались для единственного сына? Почему в семье, живущей в субтропиках Миссури, имеющей собственный сад и рабов, дети получают яблоки только в виде поощрения? Почему родители Вани несколько лет не покупали сливы или во всяком случае не угощали ими детей - так, что ребенок, видимо, лет пяти-шести, "никогда не ел слив и всё нюхал их"?

Понятно, что на первом месте тут воспитательный момент - ребенок и воровство, ребенок и ложь взрослым/родителям. И тем не менее причина инцидента - фрукты. 

Да, многие жили впроголодь, а факт, что картофелиной наесться проще, чем яблоком, выводил фрукты из списка необходимых для жизни продуктов. Но при этом стоимость фруктов не была запредельной. В конце XIX века, согласно статье В. Широгорова "Цены и оклады: дореволюционная Россия", который, в свою очередь, ориентируется на "Записки по курсу кулинарной школы" (издание 1914 года), цены такие: лимон - 5 копеек за штуку, яблоки - 3 копейки за штуку, но, например, необходимая для хозяйства морковь - 1 копейка за штуку. Конечно, это на рынке, - а в ресторане или театральном буфете цены были другие
"Когда проходили мимо буфета, Ане очень хотелось чего-нибудь сладкого; она любила шоколад и яблочное пирожное, но денег у нее не было, а спросить у мужа она стеснялась. Он брал грушу, мял ее пальцами и спрашивал нерешительно:
— Сколько стоит?
— Двадцать пять копеек.
— Однако! — говорил он и клал грушу на место ("Анна на шее", А.П. Чехов,)
и употреблять их могли только буржуи или кто похуже 
"Ешь ананасы, рябчиков жуй
День твой последний приходит, буржуй"  (В.В. Маяковский).

Стива Облонский, отец пятерых (на тот момент) детей, идет вечером домой, "из театра, веселый и довольный, с огромною грушей для жены в руке". Груша - одна. Для жены. Про детей разговора нет. Сколько бы ни стоили груши, но уж всяко не дороже устриц с шампанским (цена бутылки шампанского - около десяти рублей), составляющих лишь малую часть обеда Стивы в ресторане
"Татарин, вспомнив манеру Степана Аркадьича не называть кушанья по французской карте, не повторял за ним, но доставил себе удовольствие повторить весь заказ по карте: "Суп прентаньер, тюрбо сос Бомарше, пулард а лестрагон, маседуан де фрюи... <...> татарин явился со счетом в двадцать шесть рублей с копейками и с дополнением на водку" ("Анна Каренина", Л.Н. Толстой).

Офф: сцена с грушей почему-то напоминает мне момент, когда глава американской преступной империи дон Корлеоне покупает фрукты на улице: "Дон Корлеоне не дотрагивался до фруктов. Он показывал пальцем. Только раз хозяин возразил ему, показав, что у выбранного персика с другой стороны гнилой бочок. Дон Корлеоне взял пакет с фруктами в левую руку, вынул правой бумажку в пять долларов, расплатился" ("Крестный отец", М. Пьюзо). Меня всегда удивляло, что вот, такой большой человек - и сам покупает фрукты на рынке, да еще и поштучно

Конечно, то время не было склонно к избыточному детоцентризму ("Главное педагогическое правило, которым руководились как в семьях высших классов общества, так и в низших дворянских, состояло в том, что на все лучшее в доме -- на удобную комнату, на более спокойное место в экипаже, на более вкусный кусок -- могли претендовать лишь сильнейшие, то есть родители и старшие" - "На заре жизни", Е. Н. Водовозова). И если взрослые могли себе ни в чем не отказывать ("Пред ним roast-beef окровавленный/И трюфли, роскошь юных лет" ("Евгений Онегин", А. С. Пушкин), то детям, чтобы получить ту же фруктину, нужно было постараться
  " - А нам по персичку да по абрикосику! - шепотом завидует брат Степан. - Ну, да ведь я и слямзить сумею. 
   С этими словами он развязно подходит к столу, берет персик и кладет в карман. Дедушка недоумело смотрит на него, но молчит." ("Пошехонская старина", М. Е. Салтыков-Щедрин),
"— Мама! Сухих плодов пожаласта! — просьбы безмолвно подсунутой ей под дверь запертого кабинета. Умиленная то ли орфографией, то ли карамзинским звучанием (сухие плоды), то ли точностью перевода с французского (fruits seсs), а скорее всего не умиленная, а потрясенная неслыханностью дерзания, — как-то сробевши — мать «плоды» дала. И дала не только просительнице (любимице, Nesthaeckchen), но всем: нелюбимице — мне и лодырю-брату. Как сейчас помню: сухие груши. По половинке (половинки) на жаждущего (un quart de poir pour la soif)" (М. Цветаева, "История одного посвящения").

В деревнях дореволюционной России больших садов - так, чтобы с излишком, чтоб на продажу - было немного. Например, в деревне Рвановка Курской области, где происходит действие повести "Мишкино детство", из 45 дворов деревни сад есть только в одном: "В саду у нее не только груши и яблони, но и смородина, малина, клубника. Она одна из всей деревни варит варенье" ("М. Горбовцев, "Мишкино детство").
Но маленькие садики с фруктовыми деревьями (яблонями, грушами, вишнями, сливами) или ягодниками были почти у каждого крестьянина, в особенности в южных областях, на Украине и на Кавказе 
"Арифметика казалась неправдоподобной. Приходится рассчитывать яблоки и груши, раздаваемые мальчикам. Мне ж всегда давали, и я всегда давал без счета. На Кавказе фруктов сколько угодно" (В. Маяковский, "Автобиография")
" – Наши места южные, – улыбаясь, рассказывал отец Василий, – яблочные. Здесь вы не увидите ни яблочка, ни груши, будете по ним тосковать" (А. Рыбаков, "Дети Арбата").
Почему же фрукты так необоснованно и назойливо считались роскошью?
Можно сказать - потому что официально витамины еще не были открыты и фрукты не были необходимым элементом питания. Да, витамины, в том числе витамин С, содержащиеся во фруктах, и их польза для здоровья, стали широко известны в 1930-е годы. В романе "Хорошие жены" Луизы Олкотт (место и время действия - США, 60-е - 70-е годы 19-го века) героиня с мужем носят фрукты тяжело больной родственнице 
"Джон, не сказав никому ни слова, отложил небольшую сумму, чтобы иметь удовольствие обеспечивать больную фруктами, которые она очень любила <...> они завершили свое пребывание в магазине, купив несколько фунтов винограда, горшочек с розовыми маргаритками и изрядную, если рассматривать ее с точки зрения какого-нибудь демиджона, баночку меда". Однако это объясняется не как полезный, а скорее как приятный подарок.  
При этом про цингу у моряков, не имевших в рационе зелени, уже было известно, и английская пословица "An apple a day keeps the doctor away" («Кто яблоко в день съедает, у доктора не бывает») появилась как минимум в 19-м веке. 
Можно предположить, чтодетей ограничивали во фруктах, так как опасались кишечных расстройств - медицина была неразвита, кишечные болезни часто приводили к смерти, и неумеренное потребление (не)мытых фруктов было чревато. Собственно, вышеупомянутая ссылка на "Хороших жен" с покупкой для лежачей больной нескольких килограммов (2 фунта=1 кг) винограда подтверждает основательность опасений.
В автобиографической повести для детей "Динка" семья живет в Самаре (юг России). Лето, июль, дачная местность. Семья снимает дачу и платит жалованье кухарке. Но мать семейства может позволить только в день получки купить баловство – яблоки, при том, что в сезон килограмм яблок на юге России можно было купить за 2-3 копейки.
"Мама вынимает из кулька три яблока. Одно из них очень большое и румяное.
— Это детям, — говорит она". 
При этом дети ежедневно таскают с баштана десятки (!) арбузов, наедаясь до состояния "в животе что-то ходит большими ногами"("Динка", В. Осеева).

Конечно, двести лет назад садоводство было значительно слабее развито, чем сейчас, многие сорта, известные своей урожайностью и неприхотливостью, еще не были открыты и заниматься фруктоводством  всерьез было рискованно. 
Однако в «Переписи дворцовых садов 1701 года» мы читаем о яблоневых садах в подмосковном Коломенском - на участках правильной формы росло более 6000 яблонь, а еще груши, сливы, вишни, шиповник, малина, крыжовник и смородина. 
На картине "Девочка с персиками" изображена дочь Саввы Мамонтова с персиками, выращенными в оранжерее в его усадьбе в Московской области 

Ну хорошо, Мамонтовы были богачами, а Коломенское принадлежало царю. Но в романе М.Е. Салтыкова-Щедрина помещица средней руки в не самой благоприятной для садоводства местности разводит фруктовые сады и оранжереи и урожаи поражают воображение
"Даже в парадных комнатах все столы были нагружены ворохами ягод, вокруг которых сидели группами сенные девушки, чистили, отбирали ягоду по сортам, и едва успевали справиться с одной грудой, как на смену ей появлялась другая. Нынче одна эта операция стоила бы больших денег. В это же время в тени громадной старой липы, под личным надзором матушки, на разложенных, в виде четырехугольников, кирпичах, варилось варенье, для которого выбиралась самая лучшая ягода и самый крупный фрукт. Остальное утилизировалось для наливок, настоек, водиц и проч. <...> Оранжереи довольно обширны. Два корпуса и в каждом несколько отделений, по сортам фруктов: персики, абрикосы, сливы, ренклоды (по-тогдашнему "венгерки"). Там же престарелый ветеран Отечественной войны вспоминает:   
"...Во время француза <...> как из Москвы бегали, я во Владимирской губернии у одного помещика в усадьбе флигелек снял, так он в ранжерее свои лимоны выводил. На целый год хватало"("Пошехонская старина", М. Е. Салтыков-Щедрин).
Правда, тут же поясняется - вырастить-то можно, но не налажены логистика и сбыт - герои везут в подарок ящик персиков, но ничего не довозят - фрукты гниют в тряском путешествии, и до Москвы из недальнего Пошехонья (возможно, Тверская обл.) не удается довезти ни одного. Менее деликатные в перевозке лимоны в Москве стоят сумасшедших денег ("Я, папенька, ящиком в Москве купила; за сотню двадцать пять рубликов отдала"). 
Спустя сто лет ситуация с перевозкой и хранением фруктов на территории бывшей Российской империи была примерно такой же: "Сейчас зима, груш нет. Съешь пока морковку", говорит московскому мальчику отец ("Друг детства", В. Драгунский). 
Хотя кому надо, находили возможность решить логистические вопросы 
"Летом уличные торговцы продавали свежие фрукты, а когда их не было в наличии, то сухофрукты. Выбор фруктов и ягод был достаточно велик - клубника, малина, вишня, крыжовник, апельсины, абрикосы, сливы, яблоки, груши и ананасы" (Г. Мейхью, "Рабочие и бедняки Лондона"),
"По приказанию коменданта они принесли горячую, дымящуюся похлебку <...> и пяток сочных зимних груш; эти груши Берсюме раздобыл у одного садовода в Андели, и то после того, как пригрозил смести с лица земли весь городок" ("Узница Шато-Гайара", М. Дрюон),
«За письмо спасибо, моя Сетаночка. Посылаю персики, пятьдесят штук тебе, пятьдесят – Васе. Если ещё нужно тебе персиков и других фруктов, напиши, пришлю»
«Хозяюшка! Получил твоё письмо и открытку. Это хорошо, что папку не забываешь. Посылаю тебе немножко гранатовых яблок. Через несколько дней пошлю мандарины» (из писем И. Сталина дочери Светлане).

При советской власти, как известно, крестьянам было туго.  Сельскохозяйственным налогом в денежной форме личные подворья были обложены еще в 1924 году ("Положение о едином сельскохозяйственном налоге" от 30.04.1924). Постановлением СНК РСФСР от 12 июня 1925 г. о порядке обложения расширено фактическое применение повышенных норм пересчета для обложения садов и огородов. Далее эти нормы об обложении налогом личных садов и кустарников только расширялись и увеличивались. В законе "О сельскохозяйственном налоге" от 01.09.1939 перечислены все, за что крестьянин должен платить налог - и это не только "Доходы от использования вола, быка и буйвола", но и садоводство. Доходность от садоводства согласно этому налогу примерно в 7 раз выше, чем, например, от моркови - и так будет до закона "О сельскохозяйственном налоге" от 8 августа 1953 года, когда подоходное обложение заменится погектарным.
 Для многих крестьян содержать на участке фруктовое дерево стало слишком дорогим удовольствием - в перестроечном 1989 году на эту тему сняли фильм "Кому на Руси жить", где герой, вернувшись с войны, губит свой яблоневый сад, чтобы не платить налог, и получает срок. Были упоминания о ненормальности платежей за фрукты и в литературе, хотя и не первого эшелона
"В прошлом году вызывают меня в сельсовет, финотделов агент спрашивает: «Сколько, папаша, деревьев в твоем саду?» А чума их знает, говорю ему, иди сам считай. Он не погордился, пришли комиссией, пересчитали все дерева, финотделов агент и говорит: «Каждое косточковое дерево, ну, слива там или еще какая-нибудь вишня, четыре штуки их считаются за одну сотую платежной земли, а каждое семечковое, яблоня ли, груша — за одно дерево — одна сотая». — Это, говорю ему, даже уму непостижимо, как у вас получается. С одной стороны, указание, чтобы сады разводили, а с другой — плати за каждое дерево, а мне от этих деревьев пользы, как от козла молока, они ни фига не родят. Я уже прикидываю: не порубить ли часть дерев?" ("Свет и мрак", М. Шолохов, 1949)
"- Так все ясно? - похоже, заканчивая разговор, спросил у бабульки Мокрут и постучал пальцем по столешнице. - Если через два дня не внесешь... 
- Из каких шишей я внесу? - сквозь слезы пожаловалась бабулька. <...> И было бы за что платить этот налог, - продолжала старая, оборачиваясь к незнакомой ей девушке, - а то ведь за какую-то дупластую дичку <...> Три груши стоят. Старые, усохшие наполовину. Еще отец моего мужика покойного, когда молодым был, посадил, принес самосейку из лесу. Не родят уже сколько лет" (А. Кулаковский, "Добросельцы", 1958)

Понятно, что и безо всяких законов про деревья жилось людям в буквальном смысле не сладко. В рассказах Н. Носова детей наказывают за съеденное варенье
"Вчера вечером мама и папа ушли, а мы с Ирой остались дома. Ира легла спать, а я залез в буфет и съел полбанки варенья. Потом думаю: как бы мне не попало. Взял Ирке губы вареньем намазал. Мама пришла: «Кто варенье съел?» Я говорю: «Ира». Мама посмотрела, а у нее все губы в варенье. Сегодня утром ей от мамы досталось, а мне мама еще варенья дала" (Н. Носов, "Фантазеры", 1938- 1945)
а сам факт наличия плодов воспринимается как сказка
"Ураган занёс домик в страну необычайной красоты: вокруг расстилалась зелёная лужайка; по краям её росли деревья со спелыми, сочными плодами" (А. Волков, "Волшебник Изумрудного города", 1939). 
В общем, сложная ситуация с фруктами в стране продлится до начала 21-го века
"- В интернате нам еще бананы давали. И апельсины. Ты когда-нибудь ел бананы?
- Нет.
- А я ел. Зеленые такие. Вкусно". (Л. Разумовская, "Домой", 1995)

Традиция матерям брать помощниц появилась еще в древности. Дамы из непростых не хотели, а из простых - не могли полностью заниматься детьми, которых в средней семье было значительно больше, чем сейчас.
При слове "няня" возникают, путаясь и мельтеша, образы Мэри Поппинс, Мамушки, Арины Родионовны... Такие разные. Вообще, если вспоминать из древности, то можно начать с Эвриклеи Одиссея или хотя бы кормилицы Джульетты. Но мы начнем с попозже. С девятнадцатого века. 

 «Няни не были ни служанками, ни кормилицами, ни гувернантками, 
они были частью семьи, своеобразной душой семьи, 
посредником между родителями и детьми»
Ж. Ферран, "Русские няни"
Америка и Россия - огромные державы, официально отменившие рабство в 1860-е годы, но фактически сохранявшие сегрегацию еще многие десятилетия. Благодатная почва для мира добрых господ и преданных нянь. 
Если в американской литературе до Мамушки Маргарет Митчелл, если разобраться, настоящей няни-то и не было, то русская литература восполнила пробел с лихвой. Что там У. Фолкнер, который разве что посвятил няне пару строчек в предисловии к очередному своему изданию "Моей няне Каролине Барр (1840–1940), рожденной в рабстве и одарившей нашу семью беззаветной и бескорыстной верностью, а мое детство - неизмеримой преданностью и любовью" (У. Фолкнер, "Было").
Наши люди оставили столько воспоминаний о своих нянях, что это стало темой многочисленных научных работ и компиляций ("Няня. Кто нянчил русских гениев", "Русские няни" и др.). Люди искусства, политики, ученые - у большинства из них была няня.

Итак, классическая русская няня - беззаветно преданная хозяевам, полуграмотная, рано состарившаяся в своих заботах.
"Все существо этой женщины было пропитано насквозь любовью к нам, детям, вынянченным ею. Я не слыхал от нее никогда ни одного бранного слова; всегда любовно и ласково останавливала она упрямство и шалость; мораль ее была самая простая и всегда трогательная, потому что выходила из любящей души. "Бог не велит так делать, не делай этого, грешно!" - и ничего более" (Пирогов Н.И.  "Дневник старого врача").
Няня неотлучна от ребенка до достижения им школьного возраста - тогда он передается гувернеру/в школу/еще куда-то. Ребенок вырастает, а няня продолжает нести свою вахту в непустующей детской.
Нянями становились не от хорошей жизни и чрезмерной любви к детям - чаще всего это рабыни/крепостные или лично свободные, но не видящие для себя другой работы женщины
«Кормилица моя была господская крестьянка и жила за тридцать верст; она отправлялась из деревни пешком в субботу вечером и приходила в Уфу рано поутру в воскресенье, наглядевшись на меня и отдохнув, пешком же возвращалась в свою Касимовку, чтобы поспеть на барщину» (C.  Аксаков, "Детские годы Багрова-внука");
"Другая черта, свидетельствовавшая о моей детской наивности в ту пору, была привязанность к моей старой няне. Эта замечательная для меня личность называлась Катериною Михайловною; солдатская вдова из крепостных, рано лишившаяся мужа и поступившая еще молодою к нам в дом, с лишком 30 лет оставалась она нашим домашним человеком" (Н. Пирогов,  "Дневник старого врача").
Думаю, вряд ли кто-то в наше время всерьез сомневается, что рабство есть несправедливость, что человека нельзя передавать как вещь и так далее. Однако, когда мы говорим о рабах/крепостных, мы обычно подразумеваем тяжелый труд на плантации или на барщине

Но няни - это же совсем другое дело. Во-первых, в доме, более того - рядом с хозяевами, то есть в сытости. Во-вторых, разве ж это работа - сказки читать на ночь? В-третьих, они же любили этих детей, ну, считай, как бабушки. Вон как Арина Родионовна - с Пушкиным на короткой ноге, еще и кружка, да и слава - кто видел изображение Пушкина с матерью? Кто из обычных людей вообще знает, как ее звали, эту пушкинскую мать? А Пушкин с няней - да пожалуйста, на любой вкус, а еще памятные доски, а картины, а еще дом-музей!

Но это все будет потом, а при жизни - она всего лишь  крепостная; ее передают и перевозят (в последний раз - за несколько месяцев до смерти), разлучая с собственными детьми, про ее жизнь у пустодомных хозяев напишет Ю. Тынянов в своем романе "Пушкин". Воспитанники ее, конечно, любили, но не настолько, чтобы прийти на похороны или хотя бы узнать, где нянюшку похоронили 
«Вот, няничка, погоди… выйду я замуж… я тебя успокою, не покину, в богадельню не отдам… сама глазки тебе закрою… похороню тебя честь-честью… как Иван Царевич… серого волка хоронил…» (И. Шмелев, "Няня из Москвы")
 - известно только, что где-то на Смоленском

Правда, будучи, видимо, энергичной и дипломатичной женщиной, няня Арина (или правильнее - Ирина) получила в подарок от хозяев дом в деревне Кобрино. Самой ей пожить в собственном доме по понятным причинам не удалось, изба досталась потомкам.
Полноценная работа в барском доме предполагала отсутствие какой-либо собственной жизни, собственного дома, в большинстве случаев - отсутствие собственных детей. Конечно, няня могла быть и замужней
 «Да как же ты венчалась, няня?»
— Так, видно, бог велел. Мой Ваня
Моложе был меня, мой свет,
А было мне тринадцать лет.
Недели две ходила сваха
К моей родне, и наконец
Благословил меня отец.
Я горько плакала со страха,
Мне с плачем косу расплели
Да с пеньем в церковь повели" (А. Пушкин, "Евгений Онегин")
но необходимость круглосуточно находиться с чужими детьми приводила к тому, что дети, если у няни и появлялись, росли, как правило, не видя матери.
Няню никто не спрашивал, хочет ли она растить этого ребенка или другого, хочет ли она вообще этим заниматься. Такими глупостями как мнение рабов не озадачивались
"По кончине Петра Алексеевича, при разделе дворовых людей между его наследниками, няня моя досталась на долю Катерины Валерьяновны, и ее от нас потребовали" (Т. Пассек, "Из дальних лет");
"Девочкой лет шести взяли ее к дедушке Христофору Петровичу Куприянову не столько, чтоб смотреть, сколько, чтоб играть с ним: ему было года три или четыре. Вырос дедушка - выросла и няня; его отдали в ученье, а ее в девичью - учиться всяким рукодельям и домашним искусствам. Когда дедушка женился на бабушке, няню отдали молодым. Родилась мамочка, родились брат ее и три сестры. Всех их вынянчила няня. Выросла мамочка и вышла за папочку няню отдали им. Родился брат Саша... родилась я и еще шесть человек - всех восьмерых нянчила няня и могла бы нянчить и моих детей!" (В. Фигнер, "Запечатленный труд").
Как бы то ни было, вынужденно став для ребенка второй матерью, няня часто затмевала мать настоящую. Отношение матери к детям обычно этому способствовало
"Мать моя хватала меня как ни попало -- за руку, за ногу, вытаскивала в другую комнату, летом на террасу и секла прутом. Няня бросалась за мною, со слезами умоляла мать меня помиловать, обещалась за меня, что "вперед не буду", и если ничто не удавалось, прикрывала меня своими старыми руками и принимала на них предназначенные мне удары розги" (Т. Пассек, "Из дальних лет");
"Я поняла только одно, что няня умирает, что она сейчас умрет. <...> у меня явилась мысль, что это несчастие для меня ужаснее смерти родной матери, что с этой минуты я остаюсь уже круглой сиротой, что ряд самых непредвиденных ужасов немедленно обрушится на мою голову. <...> Детская радость, веселье, нежные ласки были крайне редкими гостями моего детства и исходили почти исключительно от одной няни" (Е. Водовозова, "На заре жизни");
"Няня в первые десять лет нашей жизни была единственным существом, с которым мы чувствовали себя свободно и которое не ломало нас; она одна, как умела и как могла, любила и ласкала нас, и ее одну мы могли любить и ласкать без стеснения. В семье нас держали строго, даже очень строго: отец был вспыльчив, суров и деспотичен... Мать - добра, кротка, но безгласна. Ни ласкать, ни баловать, ни даже защитить перед отцом она нас не могла и не смела, а безусловное повиновение и подавляющая дисциплина были девизом отца" (В. Фигнер, "Запечатленный труд").
Конечно, положение господской няни было гораздо комфортнее и престижнее, чем, скажем, работа в поле. Несмотря на сословные различия с воспитанниками и их родителями нянино мнение играло роль и для хозяев и для их детей - а для няни это могло быть важным фактором
"У старой служанки был особый способ доводить до сведения господ свою точку зрения по тому или иному вопросу. Она знала, что достоинство не позволяет белым господам обращать хоть малейшее внимание на воркотню черных слуг, и чтобы не уронить своего достоинства, они должны делать вид, будто ничего не слышат, как бы громко она ни разворчалась, едва ступив на порог. Это спасало ее от возможности получить нагоняй и в то же время позволяло вполне недвусмысленно высказывать свое мнение" (М. Митчелл, "Унесенные ветром").
 К тому же при благоприятном стечении обстоятельств няне полагалось что-то вроде пенсии от хозяев, когда она уже не могла работать по состоянию здоровья
"Официально в  экономках числилась Елена Борисовна, бывшая няня матери, древняя, очень низенького роста  старушка,  похожая  на унылую   черепаху,   большеногая,   малоголовая,  с  совершенно потухшим,  мутно-карим  взглядом  и  холодной,  как  забытое  в кладовой   яблочко,   кожей.   <...> за последние  годы в  ней  появилась  патологическая  скупость,  по  мере развития которой был потихоньку от нее введен другой  домашний  порядок, учрежденный  в лакейской. Ее сердце не выдержало бы, узнай она, что власть ее болтается в пространстве, с ее же ключничьего кольца, и   мать   старалась   лаской   отогнать подозрение, заплывавшее в слабеющий ум старушки" (В. Набоков, "Другие берега");
"Марьиванна гуляет с нами каждый день по четыре часа, читает нам книжки и пытается разговаривать по-французски - для этого, в общем-то, ее и пригласили. Потому что наша собственная, дорогая, любимая няня Груша, которая живет с нами, никаких иностранных языков не знает, и на улицу давно уже не выходит, и двигается с трудом" (Т. Толстая, "Любишь-не любишь");
"Ольга. 
Она уже тридцать лет у нас. 
Наташа. 
Но ведь теперь она не может работать! Или я тебя не понимаю, или же ты не хочешь меня понять. Она не способна к труду, она только спит или сидит. 
Ольга. 
И пускай сидит" (А. Чехов, "Три сестры"). 
 Про роль няни в начальном образовательном маршруте ребенка знают все на территории бывшего СССР - сказки Пушкина, которые он услышал от своей няни и литературно обработал, сопровождают нас с самого детства
"... после обеда езжу верхом, вечером слушаю сказки — и вознаграждаю тем недостатки проклятого своего воспитания. Что за прелесть эти сказки! Каждая есть поэма!» (А. Пушкин, из письма брату, 1824 год). 

Няни рассказывали сказки, пели песни 
"Расскажи мне, нянюшка,
расскажи мне, милая,
Про того, про буку страшного,
Как тот бука по лесам бродил,
Как тот бука в лес детей носил,
И как грыз он их белые косточки,
И как дети те, кричали, плакали" (М. Мусоргский, "Детская");
"Вечером, укладывая меня в постель, она тихо творила молитву перед образком, висевшим в головах моей кроватки, крестила меня, брала стул и садилась подле; клала на меня руку, чтобы я, засыпая, не встрепенулась, испугавшись чего-нибудь, и начинала или рассказ или пела, как у кота колыбель хороша, а у меня и получше того, или как ходит кот по лавочке, водит кошку за лапочки, и я, не спуская с нее глаз, тихо засыпала. Утром, проснувшись, встречала тот же исполненный мира и любви взор, под которым заснула" (Т. Пассек, "Из дальних лет");
"А еще няня любила поговорить о разбойниках, о беглых, о злодействах известного Быкова, о кладах, которых видимо-невидимо кругом, под землей. Беглые и клады были положительно слабостью няни. В каждом лесочке, в каждом овраге чудились ей их скрытые убежища и местонахождение" (В. Фигнер, "Запечатленный труд").
Причем все эти песни, сказки, басни были на русском языке, что было актуально для воспитания русских франкоязычных дворян
"...при невероятной смеси кровей в царской семье, эти мамки были, так сказать, драгоценным резервуаром русской крови, которая в виде молока вливалась в жилы романовского дома и без которой сидеть на русском престоле было бы очень трудно. Все Романовы, у которых были русские мамки, говорили по-русски с налётом простонародным. Так говорил и Александр Третий"(А. Сахаров, "Николай II").
Пушкин родился, когда его няне было сорок лет; у его старшей сестры она была кормилицей - но для нас она привычно "веселая старушка", которая "сидела в шушуне, в больших очках и с резвою гремушкой". Старушке-няне в "Истории одного детства" меньше сорока. Про няню Джульетты, у которой во рту четыре зуба, не будем, так и быть - там вообще у героев с возрастом все сложно. Несомненно, внешний вид и состояние здоровья - следствие как конкретной жизненной ситуации
"...отчего я такая дряхлая да старая <...> А от того, сердечные мои, что жизнь моя, почитай, с самых ребячьих лет больно тяжкая была <...>. Сколько лет с тех пор прошло, а я и о ту пору немногим моложе выглядела: старая-престарая, точно черносливина сморщенная, а мамашенька-то ваша что маков цвет цвела: белая, румяная, полная, на вид еще моложе своих лет" ("Е. Водовозова, "На заре жизни")
так и общего положения, что няня своим внешним видом не должна привлекать внимания, в том числе внимания хозяина дома. И хотя, конечно, среди нянь были и юные девицы, штамп "русская няня - старушка в платочке" прочно зафиксирован в сознании как, например, "английская гувернантка - сухопарая в твиде".

Кстати об англичанах.
"— Мэри Поппинс!  Вы ведь никогда больше от нас не уйдёте, правда? 
Скажите, что правда!
Мэри Поппинс пристально посмотрела на неё.
— Хорошенькая у меня будет жизнь, — ответила она, 
— если я всю её потрачу на вас!"
П. Трэверс, "Мэри Поппинс"

Русская революция 1917 года и последующая гражданская война не то чтобы уничтожили сословие русских нянь, но, скажем так, какое-то время было не до них. 
В это время Англия теряет колонии в Индии и индийских служанок
- Но, дорогой, у тебя была индийская няня <...> в наши дни не прожить без старенькой нянюшки, которая готовила бы нам еду и вела хозяйство!" (А. Кристи, "Объявлено убийство") а женщины все больше и громче заявляют о своих правах. Даже если ты не леди, ты можешь отстаивать свое право на работу, мнение и прочее самоопределение.
С англичанки Мэри Поппинс начинается новая эпоха литературных нянь - к ним отнесем еще шведскую фрекен Бок, а также менее известную русским детям, но популярную в мире англоязычном няню Матильду (серия книг "Моя ужасная няня"). Это уже не старушки в платочках, крестящиеся на образа. Внешность - первое, на что мы обращаем внимание, ведь у их предшественниц внешности как таковой не было совсем, максимум, что о них можно было сказать - что няня сухонькая или полная
«Незнакомка была худая, с большими руками и ногами и довольно маленькими, пронзительными синими глазами» (П. Трэверс, "Мэри Поппинс");
"Фрекен Бок оказалась суровой пожилой дамой высокого роста, грузной, да к тому же весьма решительной и в мнениях и в действиях. У неё было несколько подбородков и такие злющие глаза, что Малыш поначалу даже испугался" (А. Линдгрен, "Карлсон, который живёт на крыше, опять прилетел");

"Она была очень некрасива, да что там – просто уродлива! Некрасивее вы в жизни не видели! Её волосы были зачёсаны в узел, торчащий ровно посреди затылка, словно ручка чайника; лицо круглое и морщинистое, глаза – две маленькие чёрные пуговицы. А нос! Он был похож на две сросшиеся картофелины. Порыжевшее чёрное платье, полинялый чёрный жакет, чёрные ботинки на пуговицах и выцветшая чёрная шляпка, увешанная по краю позвякивающими чёрными агатовыми бусинами" (К. Брэнд, "Моя ужасная няня")
Дети изображаются маленькими негодяями
"Франческа кормила собак молочной смесью из бутылочки Крохи. Маленький Квентин разрисовал все стены цветами и теперь поливал их из большого коричневого чайника, в котором заваривали чай для детей. Энтони наполнял чернильницы малиновым вареньем. Николас собрал всех кукол и готовил их к казни через отрывание головы. Софи мыла Генриетте волосы клеем. И все прочие дети тоже просто ужас что творили"(К. Брэнд, "Моя ужасная няня")
которым все позволено ибо родители махнули рукой на их воспитание
"Мама смутилась.
- Я не уверена, что Малыш хорошо воспитан, - пробормотала она" (А. Линдгрен, "Карлсон, который живёт на крыше, опять прилетел")
"— Вы увидите, они очень послушные ребятки, <...> с ними не будет никаких хлопот, — продолжала миссис Бэнкс не очень уверенно, поскольку она сама не слишком верила в то, что говорила" (П. Трэверс, "Мэри Поппинс").
Родители в этих книгах не производят на читателя особого впечатления. Это благовоспитанные цивилизованные люди и в целом положительные - но они, хотя и ходят на работу (папы) и ведут хозяйство (мамы), сами явно нуждаются в няньке
"Он был хорошо воспитанный мальчик, любил свою маму и сознавал свой долг перед ней. «Ведь она не виновата, бедняжка, что всегда говорит не то. Она просто-напросто ничего не понимает», — размышлял он";
"— Где мой портфель? — кричал мистер Бэнкс, бегая кругами по прихожей, словно собака, которая ловит собственный хвост" (П. Трэверс, "Мэри Поппинс").
В двух из трех рассматриваемых книг несмотря на матерей-домохозяек и обилие слуг в доме до прихода нянь нет никакого порядка - мамы не считают нужным утруждаться
"Миссис Бэнкс ушла в гостиную и сидела там весь день и писала в газеты просьбы прислать ей поскорей несколько нянек" (П. Трэверс, "Мэри Поппинс").
Мама в серии книг про Карлсона ведет хозяйство в одиночку, но домашняя работа в пятикомнатной квартире с тремя детьми-школьниками приводит к такой усталости, что ей требуется срочное лечение
"Доктор сказал, что у меня сильное малокровие. От переутомления. Он сказал, что мне необходимо уехать за город и как следует отдохнуть" (А. Линдгрен, "Карлсон, который живет на крыше, опять прилетел").
Так что и тут без няни (она же "домоправительница") - никуда. 
Энергичные и самоуверенные няни не питают к своим воспитанникам особой любви, а к их родителям - пиетета, работают за деньги, уходят из семьи когда им заблагорассудится и не скрывают, что помимо дома работодателя, где им нужно наладить быт, привести в чувство родителей и образумить детей, у них есть своя жизнь, интересная и важная ("Леди говорила, что мисс Веццис была плохая, грязная, нерадивая нянька. Леди никогда не приходило в голову, что у мисс Веццис могла быть собственная личная жизнь и дела, над которыми надо было подумать, и что эти дела для мисс Веццис были важнее всего на свете" Р. Киплинг, "Посчастливилось").

Третья эпоха литературных нянь начинается в конце двадцатого века. Теперь няня в доме уже не добрый ангел и не наемный спасатель, она - одновременно враг и жертва этого дома. Эпоха начинается с многочисленных американских фильмов ("Няня", "Не говори маме, что няня умерла", "Талли", "Рука, качающая колыбель" и др.), продолжается книгами, которые становятся бестселлерами и успешно экранизируются ("Прислуга" К. Стокетт, "Идеальная няня" Л. Слимани, "Дневники няни" Э. Маклохлин и Н. Краус). 
Няни освободились от рабства и стали наемными служащими. Они приходят в дом и уходят из него когда захотят. Но приходят и уходят они не просто к готовке/уборке - они служат детям. Служат - детям. В этих двух словах - две неразрешимые проблемы: проблема социального неравенства между няней и матерью ребенка и взаимная привязанность няни и ее воспитанника. Социальное неравенство искоренить невозможно, материнский инстинкт - тоже. Страдают в итоге все стороны. И непонятно, что делать. 
Женщина, решившая стать няней, сразу становится ниже по социальной лестнице, чем ее хозяйка, даже если хозяйка малограмотна, а няня машет дипломом из колледжа. Неудивительно, что огромное большинство нянь принадлежит к третьему миру. В романе "Идеальная няня" родители проводят собеседование и приходят шесть кандидаток на место няни: филиппинка, ивуарийка, марокканка...
Расовая принадлежность няни стала центральной темой романа "Прислуга" 
"Они воспитывают белых детей, а двадцать лет спустя эти дети становятся их работодателями. Ирония заключается в том, что и мы любим их, и они любят нас, но <...> мы даже не позволяем им пользоваться нашим туалетом", 
в котором автор неоднократно напоминает нам, что проблемы между хозяевами и рабами были и раньше
"...взять хотя бы знаменитую Мамушку, которая всю жизнь посвятила белому семейству. Маргарет Митчелл это прекрасно описала. Но никто никогда не спрашивал саму Мамушку, а что именно она чувствует"(К. Стокетт, "Прислуга").
Матери работают или не работают, но в любом случае отдают свой дом и своих детей на откуп чужой женщине. К сожалению, иногда это приводит к трагедиям - на основе одной из них написан роман "Идеальная няня". 
Дети, которым недостает материнского внимания, привязываются к няням, но у них нет шанса расти вместе, как в добрые рабовладельческие времена - няни меняются, ребенок расстраивается, мать недовольна.
Вроде бы нам какое дело? Вполне можно было бы оставить за бортом эти литературные произведения, не претендующие на звание шедевра, если бы заморские проблемы не оказались интернациональными. 
В советской России, как и в любой другой стране, люди жили по-разному. Не все женщины выходили на работу сразу после "декретного отпуска" (примерно месяц после родов), не все женщины работали в принципе.  Но вопрос нянь по-прежнему был актуален. Девушки бежали из деревень в города и работали за еду. 
В литературе следов этих нянь почти не осталось (в кино тоже не густо, разве что в фильме "Женщины") - не принято, видимо, было писать, что в стране всеобщего равенства есть домашняя прислуга. Чуть ли не единственное литературное советское произведение, в котором есть няня - это "Воспоминания" Д. Лихачева 
"Никто не знал ее фамилии. Я у мамы спрашивал — не знала, но в паспорте у Катеринушки стояло отчество — Иоакимовна. <...> Катеринушка нянчила мою мать, нянчила моих братьев. Мы хотели, чтобы помогла она нам и с нашими «рунчиками» — Верочкой и Милочкой, но что-то ей помешало. <...> Кроме нашей семьи, семьи бабушки и ее детей (моих теток) были и другие семьи, для которых Катеринушка была родная и, попав в которые, не сидела сложа руки, вечно что-то делала, сама радовалась и радость эту и уют распространяла вокруг" (Д. Лихачев, "Воспоминания"). 
Гораздо популярнее стал образ классической русской бабушки, в котором несложно увидеть трансформировавшийся образ классической русской няни 
"Со мною бабушка моя 
И значит, главный в доме — я" (Р. Рождественский, "Моя бабушка");

"Две бабушки на лавочке 
Сидели на пригорке. 
Рассказывали бабушки: 
— У нас одни пятерки!" (А. Барто, "Две бабушки");

"Если внуки веселы, бабушка – подавно:
– Ишь, щебечут, как щеглы, до чего же славно!
Если внуки есть хотят, бабушке — отрада: 
– Пусть сидят, пусть едят, подрастать им надо!" (Е. Благинина, "Бабушка-забота");

"Ура! Я буду бабушкой, 
Чтоб внукам печь оладушки <...>
Чтоб сказывать им сказки, 
Чтоб целовать им глазки!"(Н. Самоний, "Хочу быть бабушкой")
В 1953 году Б. Полевой публикует очерк "Дефицитная бабушка", в котором главная героиня - старушка, вышедшая на пенсию
"...я сама себе голова. Мне за работу мою достойная пенсия идет. Комната за мной в фабричном доме навечно закреплена. На фабрике меня помнят, на торжественные заседания билеты присылают, да всё в первый ряд"
но помогающая детям с внуками
"А вот у меня четверо сыновей <...> и у всех дети. Ну, меня на разрыв: «Мамаша, ко мне», «Нет, ко мне, пожалуйста», «Нет уж, мне окажите честь…» Вот что пишут. <...> Теперь мы, бабки-то, ах, в каком дефиците!.."
потому что сыновья и невестки работают, а найти няньку непросто
«Возьмешь молоденькую в няньки — через месяц на курсы убежит. И правильно бежит! Ей профессию надо, чего ради она будет в няньках болтаться, когда, может, из нее через год-другой знаменитый человек выйдет?» (Б. Полевой, "Дефицитная бабушка").
Таких бабушек, которые заменяют занятых родителей (родители могут уехать в экспедицию - в пустыню или наоборот, на Север: "Родители Круглого Толика были геологи. Еще прошлой осенью они уехали в Казахстан, в пустыню – искать олово", Р. Погодин, "Копилка"), найти в советской литературе уже совсем несложно
На той половине домика живет бабушка Вероника Аристарховна с маленькой внучкой Маргариткой <...> И чего только не возит с собой на дачу баба Ника! Тут и разные складные и не складные стулья, и взрослые и детские, и шезлонг, и гамак, и качели. Тут корыто, и стиральная доска, и еще доска с ножками для глаженья, и деревянный валёк с каталкой, какие я только на картинках и видела. Тут и ванночка, и таз, чтобы купать Маргаритку, и ковшик, чтобы ее обливать, и термометр в деревяшке, чтобы ее не простудить" (А. Минчковский, "Десять дней одни втроем"); 
"Чужая бабушка каждый час распахивает цветные окна мансарды и, освещенная арлекиновыми ромбами старинных стекол, взывает:
– Булки-молока хоччш?!
– Не хочу.
– Какать-писать хоччш?!
– Не хочу" (Т. Толстая, "На золотом крыльце сидели");
"С бабушкой хорошо! Вон у Симы Агатовой бабушка всё хлопочет по дому, всех кормит, за всеми смотрит, заботится… А по вечерам, когда свободна, рассказывает ребятам сказки. Как бы они жили без бабушки?"(Л. Воронкова, "Старшая сестра");
"Когда я был маленький, я не мог сказать «Дина», а говорил просто «Динь». Вот с тех пор бабушка Дина и стала бабушкой Динь. Мама и папа уехали на два года работать на Север, а я живу с бабушкой Динь. Бабушка Динь хорошая. Она добрая и всегда играет со мной" (Н. Носов, "Бабушка Дина").
За короткий срок - меньше полувека - советские бабушки побывали в литературе во всех ипостасях - от неназванной хозяйкой дома
"Кто ставит на пятке заплатку,
Кто гладит и чинит бельё?
Кто дом по утру прибирает,
Кто ставит большой самовар?
Кто с младшей сестренкой играет
И водит её на бульвар?
Кем коврик бахромчатый вышит
(Сестрёнке — видать по всему)?
Кто письма подробные пишет
Солдату, отцу моему?" (Е. Благинина, "Загадка")

до врага-жертвы (Л. Воронкова "Старшая сестра", П. Санаев "Похороните меня за плинтусом").
Потом были сложные годы, когда в магазинах не было еды, а инженеры пошли в торговлю. Было не до помощников.
Но сложности стерлись, в последние десятилетия благосостояние части российского населения заметно выросло и брать в дом прислугу, в том числе няню, стало вполне рабочей практикой.

И оказалось, что и в России есть проблема расизма, и что социальные конфликты никто не отменял
«Вечером вы чувствуете непреодолимое желание поделиться с горничной впечатлениями о прошедшем дне, пишете ей эсэмэски с яхты о том, как вас достала свекровь, а вернувшись с Недели моды, выкладываете ей, как всех опять потряс Рикардо Тиши. Получив столь головокружительную информацию, горничная начинает чувствовать себя частью вашего, а не своего мира. Вытирание пыли и чистка ковров в этом мире немыслимы» (М. Байбакова, "Увольнять прислугу надо быстро и при свидетелях".
Пока рынок няниных услуг в новой России еще молод и 
"Как обращаться с няней – неясно" (О. Дмитриева, "Осторожно, в доме няня!").
Насколько совместимы равноправие человека и настоящая душевная близость между няней и ребенком
"Нянечка заплачет и сама, и подсядет, и обнимет, и не спросит, и поймет сердцем, как понимает зверь - зверя, старик - дитя, бессловесная тварь - своего собрата" (Т. Толстая, "Невидимая дева")?
Появится ли в литературе новая няня и нужна ли она? 
Поживем-увидим.